Лубков Алексей Владимирович – доктор исторических наук, профессор, академик РАО, ректор; Московский педагогический государственный университет (г. Москва, Россия)
Смена эпох, стилей, канонов является интересной для исследователя темой, позволяющей проследить взаимосвязи с историческим контекстом, творчеством личности, ответом разных культур на стоящие перед обществом и государством проблемы. В отличие от современного российского кинематографа, в котором не прослеживается переживаемый сегодня болезненный процесс смены ценностей, перехода от условно либеральной повестки к консервативной, патриотической, державной, в советском кинематографе грани перемен очень тонко чувствовались.
На 1960-е годы пришёлся быстрый рост киноиндустрии. Если в 1954 г. было выпущено 38 художественных фильмов , то к 1960 г. выпуск художественных фильмов превысил уже сотню . Росла посещаемость, строились новые кинотеатры, были построены новый «Мосфильм» и учебная киностудия ВГИКа, который выпустил в эти годы целую плеяду молодых талантов. Развивались национальные киношколы в союзных республиках. Расширялись международные связи. Например, советские специалисты активно помогали кинооборудованием, плёнкой, учебными, лекционными материалами, мастер-классами Чанчуньской киностудии, которая стала официально первой в новом Китае . В 1958 г. Чанчуньская и Московская киностудии совместно выпустили художественный фильм «Ветер дует с востока» (в советском прокате – «В едином строю).
В 1960-е годы в советских кинокартинах зазвучала тема морального беспокойства. Эта тема была свойственна польскому кино, где и зародилась подобная терминология. Одним из кумиров студентов ВГИКа был польский режиссёр Анджей Вайда. В 1958 г. в Польше вышел заключительный фильм трилогии «Поколение» – «Канал» – «Пепел и алмаз». Фильм «Пепел и алмаз» возвращал к событиям Второй мировой войны и первых послевоенных лет. Снятый по мотивам повести Ежи Анджеевского он воплощал тему обеспокоенности моральным выбором главного героя. Фильм был привезён в СССР студентами-поляками, но запрещён к просмотру. Как вспоминают студенты ВГИКа, «само имя этого режиссера воспринималось властями настороженно: оно было синонимом польского «ревизионизма» . В 1965 г. фильм был допущен на советский экран. В том же году вышла книга Мирона Черненко «Анджей Вайда».
В 1965 г. на советском экране появился фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича», но в сокращённой версии и с другим названием «Мне двадцать лет». Спустя два года в 1967 г. был выпущен фильм «Июльский дождь». Эти две работы режиссёра служат прекрасным свидетельством, как смена эпох проходила через судьбы героев.
«Застава Ильича» стала своего рода водоразделом, обозначившим новые рубежи. После этой кинокартины, как отмечали кинокритики, «делать по-старому трудней» . Среди ведущих режиссёров, посмотревших первую копию фильма, кинокартину называли редкой удачей, новым словом в поэтической документалистике и в целом в истории нашего кино. Сам Марлен Мартынович считал, что поэзия имеет очень серьёзное отношение к режиссуре, «образность толкает на решение тех или иных эпизодов» .
«Горячо поздравляли и Хуциева, и Пилихину, так блистательно снявшую столицу» . Говорили, что «после «Заставы» глупо строить фильмы на традиционном разворачивании Особого Драматического События – ОДС, <…>» . Но вскоре вопреки прогнозам и ожиданиям новых веяний в драматургии кино как гром среди ясного неба грянуло обвинение в адрес фильма и его режиссёра. Хуциев превратился в предмет мифотворчества. «Утром говорят, что запрещено, вечером, что выпускают и хвалят. <…> Острят. «Застава Ильича» сыграла роль в истории кинематографии. Какую? Организованно министерство.
Ходит эпиграмма:
В верхах сказали горяча,
что у Хуциева порочная основа,
и стала «Застава Ильича»
перед заставой Ильичева» .
[имеется ввиду Л.Ф. Ильичев – секретарь КПСС по идеологии]».
Столь неожиданный поворот был связан с заявлением Н.С. Хрущёва, после которого на всех партийных уровнях последовало обсуждение и осуждение кинокартины «Застава Ильича». Режиссёры задавались вопросом, а в праве ли партии рассердиться, и сами же отвечали, что в праве. Вопрошали, обращаясь к Хуциеву и Шпаликову: «Почему вы стесняетесь сказать прямо о своей любви к Советской власти? Ради этого и фильм сделан» . Говорили, что «профессиональности не хватило Хуциеву», что он «запутался», так как должен был всем сюжетом двигать героя к ясному ответу, а тот в итоге задаётся вопросом: «Как жить?», зачем же смотреть три часа эту кинокартину . Подобные высказывания встречали недоумения Марлена Мартыновича, порой впервые узнававшего о такой позиции тех, кто совсем недавно в коридоре пожимал ему руку и говорил: «Как это прекрасно». «Никогда не забывайте, что наступит такой момент, когда нужно будет человеку посмотреть прямо в глаза», отвечал Хуциев .
Мало интересовавшийся кинематографом, по свидетельству современников , Н.С. Хрущёв зачитал речь с осуждением героев фильма, которые «не знают, как им жить и к чему стремиться» в эру «развернутого строительства коммунизма, освященного идеями Программы Коммунистической партии». В его трактовке это были тунеядцы, выродки, отщепенцы, морально хилые, состарившиеся в юности люди, лишенные высоких целей и призваний в жизни. <..>» .
Действительно ли такими предстают трое обычных парней, товарищей по аналогии с Э. Ремарком «Три товарища». Композиция фильма закольцована. Фильм начинается с кадров предрассветных улиц Москвы, по которым идёт патруль – три героя периода революции, Гражданской войны, и заканчивается финальными кадрами с тремя солдатами Кремлёвского караула у поста № 1, каким был в Советском Союзе Мавзолей В.И. Ленина.
Герои «Заставы Ильича» гуляют по Москве, разговаривают. «Шагание» напоминает ритм поэзии, баллады. Это отличительная стилевая доминанта сценариев Геннадия Шпаликова. Его пристрастие к своеобразной балладной форме повествования нашло своё выражение в одновременно вышедших фильмах «Я шагаю по Москве» (реж. Г. Данелия) и «Застава Ильича» (реж. М. Хуциев). По оценкам кинокритиков, эти две картины воспринимались ими как две стороны одной медали. Причём солнечный фильм «Я шагаю по Москве» не содержал такой остроты драматических предчувствий времени, как это передано в «Заставе Ильича». Но оба фильма утверждали суть незыблемости идеалов прошлого – ленинской «заставы», стоящей на страже обновляющейся страны .
Образный ряд зрителя выстраивается в соответствии с атрибутами времени. Многие из них несут на себе печать сакральных маркеров, имеющих значение для человека, родившегося и выросшего в СССР, – бой курантов, позывные радио, песни пионеров, газета «Правда», первомайская демонстрация, песня «Интернационал» и др. Однако процесс восприятия культурных кодов советской эпохи в бытовой повседневности, в которую вовлечены молодые герои фильма, претерпевает ощутимые изменения. За окном первая оттепель в одном из кадров фильма перекликается с заключительными эпизодами, где зритель видит Мавзолей с одной надписью фамилии Ленин. Очевидно, что эти кадры были сняты после XXII съезда КПСС (1961 г.), когда по решению Хрущёва из Мавзолея было вынесено тело И.В. Сталина. Этот штрих, как и смена караула визуально говорит о том, что идут перемены. Вспоминаются строчки из стихотворения Евгения Евтушенко:
«Мы вынесли из Мавзолея его.
Но как из наследников Сталина – Сталина вынести?» .
Что происходило в душах советских людей остаётся за кадром, но проникнуть в микрокосм человека, в том числе самого зрителя, позволяет киноязык символов и смыслов. Образный ряд фильма останавливается, например, на газете «Правда», которую зритель видит на стенах обклеенной квартиры, где полным ходом идёт ремонт. На фоне детского хора пионеров с экрана телевизора происходит диалог, участники которого безразличны и к происходящему на втором плане, и к тому, что значимо для собеседников.
Отношение сопричастности к переживаемому моменту, к прошлому, к самим себе заостряет и эпизод с картошкой, в котором роль дерзкого молодого пижона, получившего пощёчину от актрисы Гобзевой, сыграл А. Тарковский. «Я серьёзно отношусь к революции, к песне «Интернационал», к 1937-му году, к войне, к солдатам, к тому, что почти у всех, вот у нас нет отцов, и к картошке, которой мы спасались в голодное время…», говорит герой фильма «Застава Ильича» Сергей Журавлёв. В фильме А. Тарковского «Зеркало» есть принципиальный эпизод с серёжками, где мама, чтобы прокормить детей, в том числе маленького Андрея, обменивает серёжки на картошку. В фильме «Застава Ильича» Тарковский играет своего антипода, неоднозначно относящегося к стому, что стало сакральным для поколения, которое в годы войны выжило за счёт картошки.
Вместе с тем есть другая интерпретация эпизода на примере противопоставления репы картошке в этом эпизоде. Можно прочитать и так: то поколение, которое наследовало Победу уже в годы начавшейся «оттепели», несло с собой не только пафос возвращения к ленинским идеям обновлённого социализма или социализма с человеческим лицом, но и смотрело вглубь веков. Со временем актриса Гобзева ушла в монастырь, к вере. Сам Андрей Тарковский через свои фильмы тоже шёл к вере очень сложным путём и остался в истории мирового и национального искусства как русский художник, который не осуществил размен ценностей.
Совсем не скажешь подобного о многих поэтах и лириках «оттепели». Ключевая сцена фильма «Застава Ильича» – вечер поэтов в зале Политехнического музея. Изображённая сцена была типичной для того времени. Любая хроника или документальный фильм не обходится без отсылки к выступлениям А. Вознесенского, Е. Евтушенко, Р. Рождественского, Б. Окуджавы, Б. Ахмадулина и др. Это тоже символ времени. Однако кинематограф не только передаёт дух времени, но и толкует нас. На одной из обложек журнала «Огонёк» перестроечного 1987 г. № 9 была размещена фотография нескольких поэтов-шестидесятников, среди которых можно было увидеть в роскошных дублёнках, меховых шапках, заграничных куртках Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Булата Окуджаву. Впечатление создавалось позитивное, жизнь удалась, но произошёл и ценностный размен. Мы выросли на песнях и стихах авторов, которые в период перестройки отказались от проповедуемых ранее ценностей. Яркий пример тому, увы, поэт Булат Окуджава.
Те ценности, которые идут с экрана, переходят к нам. Сквозь окно экрана зрителю предстоит всматриваться и вслушиваться в среду, окружающую героев, в этом контексте заключены культурные коды. Вписываем мы себя в контекст эпохи или идём по дороге слома старого? Раздумья и реплики героев становятся на экране саморефлексирующей структурой, а зрителю, перед которым разворачивается образный ряд, придётся вооружиться собственной интуицией и проецировать для себя ответы, откуда родом эти три солдата на экране, молодые герои и он сам.
В контексте вопросительного строя фильма, «вопросительной» неопределенности развивается любовная история главного героя Сергея (роль исполняет Валентин Попов), встретившего в московском автобусе девушку (в роли играет М. Вертинская). Сергей пытается понять, любит он её или не любит. Между двумя героями происходит конфликт на уровне ценностей, несостыковка между двумя любящими людьми, которые хотят найти друг друга, но исповедуют разные ценности. Любовь не состоялась, но дружба сохранилась. Эту дружбу, как считает автор картины «Застава Ильича», товарищи пронесут через всю жизнь. Для поколения начала 1960-х гг. дружба стала объединяющим началом, выраженным в фильме словами: «Я так хотел вас видеть, ребята, я ведь очень дорожу тем, что вы у меня есть на свете, что мы живём здесь и нигде мы больше жить не смогли. И как бы иногда нам трудно не приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это всё наше, единственное, возможное, и мы будем верны этому до конца. Я это знаю».




Комментарии (0)
Будьте в курсе обсуждения, подпишитесь на RSS ленту комментариев к этой записи.